Позиция компартии и Всеобщей конфедерации труда



Позицию компартии разделяло большинство профсоюзов Всеобщей конфедерации труда и левое крыло СФИО (в частности, федерация департамента Сена во главе с Жаном Жиромским), а также некоторые представители партии радикалов и других группировок Народного фронта, которые видели в мятеже Франко модернизированный вариант бонапартистского переворота 2 декабря 1851 г. Такое впечатление еще более подкреплялось тем, что ударным кулаком франкистского мятежа послужил кадровый офицерский корпус армии, идейным знаменем – воинствующий национализм и католицизм, главной политической опорой – церковь, а социальной базой – блок крупного капитала с полуфеодальным помещичьим землевладением.

В глазах прогрессивных сил Франции за Пиренеями сталкивались не только фашизм и коммунизм, но также традиционная клерикальная реакция, «союз сабли и кропила», с одной стороны, и демократия – с другой. «Родство политических формулировок Народного фронта, одержавших победу сначала на испанских, затем на французских выборах, многочисленные духовные связи большинства лидеров испанских социалистов и республиканцев с Францией, все более значительная роль, которую играли в Мадриде коммунисты, укрепляли в различных фракциях левого лагеря сознание взаимосвязи между делом республики в Испании и делом Народного фронта во Франции, – писал Франсуа Гогель. – Левые партии опасались, что пример Франко найдет подражателей во Франции. Это было дополнительным мотивом желать его провала».





b-104

Естественно, что в правом лагере во Франции франкистские мятежники нашли самых пламенных приверженцев и адвокатов. Если в вопросе отношений с Германией часть правых националистов все еще выступала против капитуляции перед наглыми претензиями Гитлера (хотя успехи Народного фронта значительно уменьшили их число), то в испанской проблеме все – от умеренных консерваторов из Демократического альянса до оголтелых реакционеров из «Аксьон франсэз» – единодушно провозгласили Франко своим героем и обрушили на республиканцев потоки самых грязных инсинуаций. Кампания, которая велась правой печатью, строилась на трех основных темах: защиты религии, собственности и мира.

Во-первых, реакция, играя на религиозных чувствах широких масс верующих, изображала испанских республиканцев в виде осквернителей религии, беспощадных преследователей духовенства (большая часть которого перешла на сторону мятежа). Корреспонденты правой печати систематически запугивали читателей, рисуя устрашающие сцены разгрома церквей, монастырей, осквернения кладбищ, убийств священников и монахов, насилий над монахинями и т. д-, но тщательно замалчивая в тоже время факты массового террора франкистов против республиканского духовенства в Басконии.

Во-вторых, французские правые партии, ссылаясь на испанские события, убеждали общественное мнение страны, что непримиримый конфликт двух лагерей – левого и правого делает гражданскую войну неизбежной и обрекает все промежуточные силы, в том числе левоцентристские, на верную политическую смерть, ибо в обстановке крайнего обострения политических противоречий коммунисты получают возможность диктовать свою волю более умеренным элементам. Отождествляя дело республики с коммунизмом, а борьбу против нее – с антикоммунизмом, реакционеры пытались оправдать фашистскую интервенцию в Испании и ослабить сочувствие республиканцам со стороны мелкобуржуазно-демократических кругов. Законное, демократически сформированное в рамках парламентской демократии республиканское правительство изображалось при этом очагом угрозы частной собственности и порядку, тогда как поднявшие мятеж и развязавшие кровопролитную междоусобицу заговорщики – единственно надежным оплотом их.

Наконец, третий довод адвокатов Франко взывал к страстному миролюбию огромного большинства французов. Парижские газеты крайне правого толка («Кандид», «Журналь», «Фигаро», «Аксьон франсэз» и т. д.) изо дня в день доказывали, будто любая помощь испанским республиканцам чревата, с одной стороны, перенесением гражданской войны во Францию, а с другой – расширением ее масштабов до общеевропейской и мировой войны, в которую Франция будет неизбежно втянута. Пьер Гаксот писал, например: «Вмешательство Франции в гражданскую войну в Испании явится началом европейского конфликта, которого хочет Москва… Советы, стиснутые японо-германскими клещами, обречены на гибель, если они не спровоцируют в ближайшее время войну на Западе, которая освободит их границы и повергнет Европу в кровавый хаос». Любые, даже самые ограниченные меры по оказанию помощи республиканцам клеймились как «поджигательские», а их сторонники объявлялись либо «агентами Москвы», либо безответственными безумцами, готовыми во имя своих партийно-идеологических пристрастий обагрить Францию кровью.